На благоустройство Спасской церкви

В нашем храме вы можете оставлять записки для молебна за своих близких, умерших некрещеными, для передачи их в храм св. мч. Уара в селе Тихоновка.

Дети-сироты, оставшиеся без попечения родителей, детской школы-интерната № 4 ждут крестных родителей. Пожалуйста, отзовитесь, добрые православные сердца. Обращаться в свечную лавку.

Тел: 8-914-88-973-73

Борющиеся со страстью пьянства могут прийти на собрание «анонимных алкоголиков». Узнавать у Юрия, тел.: 8-914-893-53-74.

Родители, обеспокоенные тем, что их дети впали или могут впасть в наркозависимость приглашаются на беседы, которые проходят по средам, в 19.00.

Если у вас есть икона, которая нуждается в реставрации, вы можете обратиться в реставрационную мастерскую. Тел.: 8-914-939-04-47, Андрей Карпов.

В храме ведется сбор пожертвований для малоимущих жителей деревень: одежда, домашняя утварь, бытовая техника и т. п. Любую другую информацию, касающуюся храма, можно получить по телефону 20-15-52.

Покровский храм в Каменке (Боханского р-на) с благодарностью примет любые пожертвования: деньги, церковную утварь, мебель, строительные материалы, книги…
Обращаться к отцу Марку по тел.: 8-924-600-82-08

В храме Воскресения Христова (с. Марково) проводятся молебны: по средам — св. великомученику Иоанну Сачевскому — о благословении всякого богоугодного дела, в т.ч.предпринимательского. Начало в 18.00; по пятницам — иконе Божией Матери «Всецарица» — об избавлении от недугов, в частности онкологических. Начало в 16.00.
Доехать до храма можно на автобусе № 127 от Центрального рынка, дальше маршрут — через гост. «Ангара», Синюшину гору.

Воскресная школа для детей «Казачий спас». Руководитель — Александр Иванович Михалёв, тел.: 8-914-880-78-01.

В селе Шаманка Шелеховского района начато строительство храма во имя Святителя Софрония . Жители села просят наших молитв и материальную помощь.
665025, Иркутская обл. Шелеховский район, село Шаманка, ул . Советская, 94, кв . 1.
ИНН 382101 65 03
ОГРН 1083800001670
Р / с 40703810800030003766
В Шелеховском филиале
ОАО «Меткомбанк» ;
к / с 30101810800000000707
в ГРКЦ ГУ Банка России
по Иркутской области .
БИК 042520 707
Тел .: 7-74-23, 7-74-43, 7-74-17

 

Пределы разума

И горький яд Экклезиаста
Еще не проникал в меня…

+++

«Любовь никогда не перестанет быть, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».
1-е Коринфянам, гл. 13. ст. 8

 

Тот давний день, а точнее — уже поздний вечер, сохранился в моей памяти как сфотографированный. И «фотография» эта с годами, как ни странно, не тускнеет, хотя давно забылись напрочь многие, может быть и более значительные события. А тот «снимок», по-прежнему, отчетлив: белобрысый, с облупившимся носом, мальчишка, в белой майке и сатиновых черных трусах, в сумерках, сидит на верхней ступеньке крыльца, выкрашенного в ярко-желтый цвет, и, задрав голову, внимательно смотрит в вечернее небо. Этот парнишка – я.

Семья наша жила тогда в небольшом поселке, состоящем, в основном, из деревянных насыпных одноэтажных длинных домов барачного типа.

В каждом таком доме было по восемь квартир: четыре однокомнатных и четыре двухкомнатных. Двери их выходили в общий коридор, тянущийся через весь барак, и заканчивающийся двумя окнами в противоположных его концах. Поэтому в солнечную погоду, обычно полутемный, он напоминал тоннель с просветом в западной или восточной стороне, в зависимости от того было это утро или вечер.

Два входа — центральный, с открытой верандой, где летом, особенно в пасмурные дни, собиралась вся многочисленная ребятня барака, и — обычный, с высоким крыльцом и навесом над ним, как бы разделяли барак на две равные части.

Ближе к двойным входным дверям (за которыми мы так любили прятаться) располагались однокомнатные квартиры а в торцах дома — двухкомнатные. Из окна любой из них можно было вылезти в свой огород. Поесть там сладкого гороха или морковки, вымытой тут же, в бочке с прогретою за день прозрачной водой.

Не помню уж сколько мне тогда было лет…

Учился ли я уже в школе, — и это были летние каникулы, — или только собирался в первый класс? Зато отчетливо помню, что мне постоянно не хватало времени для того, чтобы набегаться вволю. Обследовав при этом все таинственные уголки полуразрушенных, а кое-где и отстроенных жильцами заново, сараев, стоящих недалеко от барака у высокого и длинного забора какой-то воинской части.

К тому же, от этого основного моего занятия — беготни во дворе с соседскими сорванцами, играя с ними, например, в «войнуху», когда с трудом удавалось уговорить некоторых из них хоть недолго побыть «фрицами» (поскольку все хотели быть «нашими»), меня время от времени отвлекали, конечно, не очень обременительные, но возникающие, так всегда некстати, домашние дела.

То нужно было принести в дом воды с колонки, то — дров из сарая, потому что бабушка вдруг удумала что-то стряпать в духовке…

И это в то самое время, когда мы с ребятами только-только собрались отправиться в близлежащий лесок, расположенный сразу же за асфальтированной дорогой, проходящей по окраине поселка некой границей между негустым этим лесом, скорее похожим на старый заброшенный парк, и жилыми домами, для того, чтобы покачаться там на огромной качели, устроенной взрослыми между двух берез. Длинная и широкая доска которой могла вместить сразу пять или шесть человек.

Нравилось мне также побродить, представляя себя, например, отважным следопытом, проникнув через заветную дыру в заборе, по заросшему сочной лебедой, в рост человека, вернее ребенка, пустырю, находящемуся возле овощехранилища всегда пустынной в этом месте воинской части, устроенного в земле и представляющего собой большой зеленый холм, наверное, похожий на курган. Хотя курганов я тогда еще ни разу и не видел…

Из его раскрытых больших деревянных ворот, сделанных из крепких брусьев, в которые свободно могла въехать грузовая машина, всегда тянуло сыростью и перезимовавшей, проросшей прошлогодней картошкой, хотя ее там уже давно не было. И этот запах почему-то вызывал неясные воспоминания и пробуждал острое желание тут же поесть хрустящей, поджаренной на растительном масле, картошечки.

И вдруг, в самый напряженный момент «охоты» на неведомого и невидимого зверя, тебя окликают и голосом бабушки говорят: «Раз уж ты там — нарви поросятам мешок лебеды».

Или вечером, в самый разгар «боя», интересной ли беседы — на бревнах, неизвестно уже кем и когда привезенных и сваленных у сараев, надо было идти загонять в стайку и поить пришедшую из стада корову Тоську, от которой всегда так сочно и вкусно пахло, словно свежескошенной травой, и у которой были немного влажные, печальные и такие умные глаза, что прямо смотреть в них было отчего-то совестно.

Под вечер еще могла возникнуть необходимость срочно полить грядки в огороде «пока немного спала дневная жара».

Одним словом отвлекающих от беготни дел было много. Но, все-таки, самым неожиданным всегда, застающим тебя врасплох, бывал призыв родителей: «Игорь! Домой!»

Возглас этот казалось прерывал мой радостный дневной полет — то есть все дворовые дела на самом интересном месте. И яркий день внезапно становился смуглым, хмурым, словно насупившимся, вечером. То есть, кончался.

А вот Васька, с которым мы гоняли только что на велосипеде его старшего брата, работающего где-то на заводе слесарем, еще остается во дворе! А мне надо идти домой. Умываться с мылом у нашего железного умывальника, потом мыть теплой водой в тазу ноги, что-то есть (обычно — краюху черного хлеба с молоком в большой глиняной кружке) и ложиться в постель, хотя спать совсем не хочется!

А на улице в это время, может быть, как раз и будет происходить самое интересное.

«Хорошо Ваське. Он, наверное, сейчас там гоняет кругами вокруг барака на велике и никто его домой не загоняет», — думал я, почти мгновенно засыпая, едва голова касалась подушки.

«Да и светло ведь еще совсем. Только несколько бледных звездочек просеялось откуда-то на слегка потемневшем небе… Вот было бы здорово — носиться сколько хочешь! И чтобы других ребят тоже домой не загоняли».

Подобные мысли возникали у меня не только тогда, когда я понуро брел домой. Они не отпускали меня и во сне, хотя и без того ласковые летние дни, с приятным ощущением мягкой травы под босыми ногами, казались порою такими бесконечно длинными, что к вечеру уже и не помнилось когда что было. То ли это мы вчера всей гурьбой со взрослыми ребятами (одних нас на реку не пускали) ходили купаться на теплый канал, то ли это было сегодня до обеда?..

 

* * *

Звезды, обильно усыпавшие небо из бледных, анемичных еще час назад, сделались ярко синими, веселыми, живыми, словно глаза неведомого озорного зверька из беспредельной выси глядящего на тебя.

Я впервые остался во дворе, ставшем вдруг таким тихим и огромным, будто не знакомым мне, один.

Костерок, — на котором дядя Петя, из соседнего барака, в котелке топил гудрон, заливая им потом швы между полосками рубероида, покрывающего новую крышу его дровяника, и который мы с Васькой потом подкармливали найденными у сараев щепками, дав твердое обещание и честное слово дяде Пете, что зальем костер, когда будем уходить домой, — уже догорал. А собирать щепки одному не хотелось.

Искать их вдвоем с Васькой, бегая наперегонки, было куда веселее!

Особенно интересно было, зажав в расщелину круглой палочки кусок беззубой в некоторых местах пластмассовой расчески, найденной у бревен, поджигать его в костре, а потом смотреть как отделяются от него, падая, сгорая на лету, голубоватые капельки пламени. Такие живые и яркие в обступивших нас сумерках.

Бегая по переменке с палкой и друг за другом по двору, мы представляли, что это бомбардировщик, мечущий вниз с необозримой высоты голубые, гаснущие у самой земли или в траве, бомбы, уничтожающие вражеские укрепления.

Набегавшись, сидели потом на бревнах и смотрели, как будто с тающей сосульки, от остатка расчески, горящей с легким потрескиванием и шипением, отделяются тяжелые, устремляющиеся отвесно вниз, и чем-то отдаленно похожие на звезды, искристые таинственные капли.

А потом, когда расческа догорела, Васька, лениво зевнув, сказал мне, что пошел домой. Ему еще надо брату поесть приготовить.

— Он у меня сегодня во вторую смену, — уныло закончил он…

Я, еще немного посидел на бревнах, следя за умиранием костерка. А когда от последних щепок, брошенных в него нами минут десять назад, и сразу ожививших враз взрезвившееся пламя, кроме пепла уже ничего не осталось, я, для верности, пописал (раз уж мы обещали дядя Пете залить костер) на слегка зашипевший пепел и тоже пошел домой.

В коридоре барака меня перехватила наша соседка из первой квартиры, одинокая (и по моим тогдашним понятиям — совсем уже старенькая — лет пятидесяти), отечная тетя Зина.

— Заходи ко мне, Игорек — гостем будешь! Твоих дома нет…

Действительно дверь нашей квартиры была снаружи заперта на висячий замок. А от слов тети Зины на меня вдруг повеяло таким нездешним холодом, что казалось мелкая дрожь прошла по всему телу. «Как это нет?!»

— Замерз что ли? — ласково спросила соседка. — Тем более заходи. Чаем со свежим малиновым вареньем напою. Согреешься. Да не пугайся ты — ничего не случилось, — вдруг зачастила она, внимательно глядя на меня. — Они в кино ушли. На индийский фильм, на две серии… Про любовь, — мечтательно вздохнула она. Тебя по всему двору искали… Да вас разве достанешь, когда вы носитесь всюду, как оглашенные… Вот мне и наказали тебя приютить.

Она немного помолчала, а потом добавила, будто бы даже с легкой обидой: на себя, на соседей, на весь мир, на кого-то неведомого, о своем, о наболевшем.

— Весь барак почитай в клуб отправился, на последний сеанс… Фильм «Бродяга»… Радж Капур там играет… Хотя, бродяг-то, — словно успокаивая себя, закончила она, — настоящих без подмесу, у нас и в поселке хватает. Зачем про них еще кины казать?..

Ну, заходишь, нет ли? — И не удержавшись, снова перешла на фильм. — Я бы тоже небось пошла!.. Если б было меня кому сопроводить… Дуська-то, котора в пивном ларьке, что у столовой, работает, с соседнего барака, говорит сильно жалостливый фильм. Она его уже третий раз смотрит и каждый раз ревет белугою… А я куда же тронусь со своими ножищами, — опять перешла она на свое, на печальное. И что-то еще хотела сказать, раз уж слушатель имеется, но я перебил ее.

— Спасибо, тетя Зина. Я на крыльце посижу еще маленько. Там подожду. — И голос у меня, пожалуй, был унылей, чем у Васьки, когда он уходил домой.

— Ну, как знаш. А то смотри — ключ мне твои оставили. Могу домой тебя впустить. Иди себе, спи.

Я представил, как один во всей квартире лежу на своей кровати в нашей большой гулкой, почти пустой, комнате и мне стало как-то не по себе.

— Да нет, тетя Зина, — я лучше на улице побуду.

Выйдя на крыльцо, я подумал, что был бы бесконечно рад услышать сейчас ласковый голос мамы: «Игореша!..» или даже приказной отцов: «Игорь! Домой! Спать пора».

Но меня никто не окликал. А двор, окруженный четырьмя бараками, без ребячьего гомона казался печальным, будто неживым. И даже теплый, тихий летний вечер как-то не бодрил.

Большинство окон нашего барака, как и соседних, впрочем, тоже, были темны.

Рядом с крыльцом, на кухне тети Зины, свет горел, разбавляя своей бледной желтизной пространство у широких перил крыльца. Но, через какое-то время, ее окно тоже погасло, и дом стал словно притаившимся, как будто нежилым. Зато еще ярче, отчетливее в черном небе заискрились, словно подмигивающие кому-то, звездочки, да лампочка, висящая на деревянном растрескавшемся столбе под ржавым металлическим плафоном в виде перевернутой тарелки, как бы приободрилась и засветила вроде ярче.

Я увидел как стремительно, сгорая на лету, вниз сорвалась звезда. Потом — вторая.

Все произошло так быстро, что я даже не успел загадать никакого желания. Хотя, пожалуй, единственным моим тогдашним желанием было поскорее увидеть маму и отца и бабушку, которая в начале лета приехала к нам из деревни. И мне так вдруг стало жалко Ваську, у которого вот уже как года два, наверное, родителей не стало. Словно бы их никогда и не было вовсе.

Как ненадежно, хрупко, оказывается все в этом мире. И даже звезды вот сгорают на лету, так легко, как падающая с горящей расчески расплавленная голубоватая капля пластмассы…

Чтобы отвлечься от грустных мыслей я начал вспоминать, как прошел и как начался этот бесконечно длинный августовский день.

Мне вспомнилось раннее-раннее, еще скрытое завесою потемок, утро.

Я отчего-то проснулся в тревоге, а увидев бабушку, стоящую в углу у иконы, темной от времени и едва видимой в тусклом сероватом отсвете из окна, мгновенно успокоился. Она молилась. Тихо, почти шепотом, произнося какие-то важные для нее слова. Крестясь и время от времени с трудом сгибаясь.

«И зачем ей так рано вставать?» — подумал я. И вдруг, неожиданно для себя, и тоже шепотом, спросил ее: «Баба, а что такое Бог»?

Она отвечает не сразу. Видимо, закончив сначала очередную молитву или фразу.

— Бог — есть любовь… Спи, давай…

Мне не совсем понятно это и я снова спрашиваю:

— А где он живет?

— Везде… Он вездесущ… Спи спокойно внучек… Чего ты тревожишься?..

Она осеняет меня крестным знамением и снова поворачивается к иконе.

Второй ответ бабушки мне понятен еще меньше первого, но я почему-то чувствую себя под надежной защитой. И меня вдруг пронзает радостная мысль, что я действительно могу еще спать «сколько влезет».

Потом мне припомнилось, как мама выловила меня на обед и я с нетерпением резвого стригунка, стремящегося поскорее на волю, в «ковыльную степь», с огромным аппетитом, впрочем, уплетал вкусный, но горячий борщ, с горбушкой черного хлеба, натертого чесноком.

Из-за спешки я постоянно обжигался, а мама или отец, чему-то по-доброму улыбаясь и глядя на меня, советовали: «Не спеши. Ешь спокойно». А иногда они вдруг начинали озорно перемигиваться и заговорщицки спрашивать меня: «Ты кого Игорек хочешь, братика или сестренку? Одному-то скучно, небось?»

Я что-то бурчал в ответ, досадуя на то, что меня отвлекают, а потому задерживают, значит, по таким пустякам нелепыми, ненужными вопросами. «И почему это я один? Я ведь всегда с нашими дворовыми ребятами».

Было странно, что вспоминалась не уличная беготня, а дом и все, что с ним связано.

Я снова стал смотреть в небо, неожиданно задавшись вопросом, а можно ли пересчитать все звезды?

Я даже попытался сделать это. Но вскоре прекратил сие бессмысленное занятие.

Тогда у меня возник другой вопрос: «А докуда же, до каких пределов все это простирается? Небо, звезды, так хорошо и ясно видимый млечный путь, о котором нам недавно с таким важным видом поведал приехавший на лето, из далекого города, к бабушке аккуратный, и постоянно что-то читающий на подоконнике у открытого окна, мальчик Денис.

Однако представить конец мирозданья оказалось не так-то легко, как представлялось вначале.

А что там за границами всего? Просто огромная яма, пропасть, чернота?.. Но ведь это тоже что-то, из чего-то состоящее?.. Даже безвоздушное пространство — это все равно ведь Нечто?..

«Значит, у звезд нет конца! Мир бесконечен!» — с облегчением подумал я.

Но представить бесконечность мне также оказалось не по силам.

«Вот, на миллионы, миллиарды километров все россыпи звезд, звезд… И опять потом: звезды, звезды и бесконечное черное небо, на бархате которого и покоятся эти сверкающие холодные огоньки. И так без конца?! А как это без конца?..»

Я почувствовал легкую тревогу и полную растерянность из-за того, что не могу, не в состоянии, представить себе такие простые, как бесконечность и конечность, вещи. И тут меня осенила спасительная мысль: «А!.. Это как в круге! Нет ни начала — ни конца».

Но радовался я, увы, недолго, поняв, что «даже самый большой круг все же имеет границы, пределы и где-то, в чем-то, должен он располагаться…»

От непосильной ноши нерешаемых вопросов я вдруг почувствовал себя маленьким муравьишкой, словно придавленным огромным грузом неведомой для меня тайны. И тогда впервые горький яд познания («От многия мудрости — много печали») проник, словно ядом пропитав, все мое существо. И мне вдруг стала очевидной такая простая мысль о том, что видимо, просто есть пределы человеческого разума. Как они есть, наверное, и у того же муравья или стрекозы. Пределы муравьиного и стрекозиного разума. И за свои пределы мысль просто не может проникнуть.

Но кем тогда поставлены, кем дадены эти ограничения? И коли есть для нас определенные рамки, размеры разума — значит мы не совершенны?

Но кто же тогда совершенен?..

Безответные вопросы… А может быть на некоторые из них ответов и вообще не существует?..

И еще одну простую вещь я открыл тогда для себя. Есть такие вопросы, которые лучше и вообще себе не задавать, если ты не хочешь прийти в полное отчаяние от их неразгаданности…

И тут я увидел как по плохо освещенной, но хорошо укатанной, дороге, спеша ко мне, опережая отца и бабушку, прихрамывающую рядом с ним и опирающуюся на самодельный батажок, стремительно идет, вернее — почти летит, не касаясь земли, моя мама.

Я, как и она, протягиваю вперед руки, и бегу навстречу ей. И через несколько секунд превращаюсь с ней в одно целое, ощущая как погружаюсь, словно в ласковые, теплые воды Гольфстрима, уносящего меня куда-то далеко-далеко, в беспредельность маминой любви. И знаю, что и моя любовь к этим дорогим мне людям: отцу, матери, бабушке — также не имеет никаких границ и способна объять целый мир с его бесчисленными звездами, и шалопаем Васькой, и аккуратным, со всегда расчесанными на прямой пробор волосами, мальчиком Денисом и обычно такой грустной нашей соседкой тетей Зиной, и другими людьми, даже не знакомыми мне…

И всех и все, из-за краткости пребывания в этом мире, на этой земле, мне отчего-то становится жаль. И я у теплого, немного выпуклого маминого живота, где словно бы стучит чье-то сердце, уже готов разреветься навзрыд.

— Ну… ну… — гладит она меня по непокорным, выгоревшим за лето волосам. — Успокойся… Чего ты?..

Но разве объяснишь словами все то, что я прочувствствовал и пережил… И я, сдерживая слезы, говорю, как мне кажется, первое, что приходит на ум.

— Хоть бы ты, мама, уж скорее родила кого-нибудь что ли. Пусть даже девчонку. Я бы за ней ухаживал, следил, чтоб где попало не носилась… Ведь маленьких так поздно в кино не пускают? — с надеждой поднимаю я глаза на маму.

Они с папой почему-то грустно улыбаются, а не весело смеются, как было в обед, который кажется уже таким далеким, случившимся в другой какой-то, солнечной — не вечерней жизни.

Они оба обнимают меня, а бабушка смотрит на всех нас, опираясь двумя руками на свою палку, задумчиво и словно издалека, хотя стоит совсем близко. И я вдруг отчетливо понимаю, что мама это бабушкина дочь и что… Но тут я прерываю свои мысли…

В нашем бараке один за другим начинают загораться окна. А мимо, по-прежнему, идут люди, огибая нас, как река огибает вставший на ее пути валун. И вскоре на дороге остаемся мы одни. Бабушка, о чем-то вздохнув, говорит: «Ну, хватит — пойдемте домой. Вон уже все окна зажглись. Одни наши не светятся».

И действительно весь наш оживший барак становится, чем-то неуловимым, похож на новогоднюю елочную гирлянду, вдруг вспыхивающую на высокой веселой ели.

Мы идем к дому. Я держу маму за руку, словно боясь оторваться от нее даже на секунду. За другую руку меня держит отец. И мне так хорошо с ними, что я начинаю думать о счастливом. Что, вот, действительно скоро наступит Новый год! И будет много снега и веселой чехарды у елки. И Дед Мороз всем, и даже Ваське, принесет подарки. И мир наполнится запахами: свежего снежного ветра и мандаринов, которые растут где-то в неведомом мне, далеком Китае и попадают к нам в Сибирь почему-то только в конце декабря на исходе года. Видно вызревают только к этой поре…

А потом… Но тут я снова прерываю свои мысли, потому что чувствую как горький яд познания опять готов проникнуть в мою кровь.

 

Владимир Максимов
июль – сентябрь 2001 г.
Иркутск