На благоустройство Спасской церкви

На нашем сайте Вы можете скачать книгу Протоиерея Евгения Касаткина "Записки иркутского священника"

В нашем храме вы можете оставлять записки для молебна за своих близких, умерших некрещеными, для передачи их в храм св. мч. Уара в селе Тихоновка.

Дети-сироты, оставшиеся без попечения родителей, детской школы-интерната № 4 ждут крестных родителей. Пожалуйста, отзовитесь, добрые православные сердца. Обращаться в свечную лавку.

Тел: 8-914-88-973-73

Борющиеся со страстью пьянства могут прийти на собрание «анонимных алкоголиков». Узнавать у Юрия, тел.: 8-914-893-53-74.

Родители, обеспокоенные тем, что их дети впали или могут впасть в наркозависимость приглашаются на беседы, которые проходят по средам, в 19.00.

Если у вас есть икона, которая нуждается в реставрации, вы можете обратиться в реставрационную мастерскую. Тел.: 8-914-939-04-47, Андрей Карпов.

В храме ведется сбор пожертвований для малоимущих жителей деревень: одежда, домашняя утварь, бытовая техника и т. п. Любую другую информацию, касающуюся храма, можно получить по телефону 20-15-52.

Покровский храм в Каменке (Боханского р-на) с благодарностью примет любые пожертвования: деньги, церковную утварь, мебель, строительные материалы, книги…
Обращаться к отцу Марку по тел.: 8-924-600-82-08

В храме Воскресения Христова (с. Марково) проводятся молебны: по средам — св. великомученику Иоанну Сачевскому — о благословении всякого богоугодного дела, в т.ч.предпринимательского. Начало в 18.00; по пятницам — иконе Божией Матери «Всецарица» — об избавлении от недугов, в частности онкологических. Начало в 16.00.
Доехать до храма можно на автобусе № 127 от Центрального рынка, дальше маршрут — через гост. «Ангара», Синюшину гору.

Воскресная школа для детей «Казачий спас». Руководитель — Александр Иванович Михалёв, тел.: 8-914-880-78-01.

В селе Шаманка Шелеховского района начато строительство храма во имя Святителя Софрония . Жители села просят наших молитв и материальную помощь.
665025, Иркутская обл. Шелеховский район, село Шаманка, ул . Советская, 94, кв . 1.
ИНН 382101 65 03
ОГРН 1083800001670
Р / с 40703810800030003766
В Шелеховском филиале
ОАО «Меткомбанк» ;
к / с 30101810800000000707
в ГРКЦ ГУ Банка России
по Иркутской области .
БИК 042520 707
Тел .: 7-74-23, 7-74-43, 7-74-17

 

Через тернии

Стремление к священству у меня возникло со школьных лет. И это было не какой-то прихотью. Неосуществимость его на первых порах переживалось мною крайне болезненно. Только церковь я чувствовал своей стихией, а вне этой стихии я был в противоестественном состоянии. С самого начала этого стремления возникли испытания (препятствия). Первым из них было сопротивление ближайших родных.

Со временем препятствия размножались как грибы. Но об этом – позже. Я же чувствовал в этом свое призвание. Позднее от такого источника, как писания святых отцов, я узнал о признаке призвания к священству – непреодолимость желания. Мучило сомнение: удастся ли это желание осуществить? Я готов был ждать хоть 10 лет (практически пришлось больше), но лишь бы была гарантия и уверенность. Отсутствие этого меня терзало, постоянно болела душа. Но однажды один солидный протоиерей Рязанской епархии в беседе со мной убедил меня в том, что это сбудется. Суть его рассуждений приблизительно выглядела следующим образом: «Ваше стремление к священнослужению будет постоянно подталкивать Вас к новым и новым попыткам его осуществления. Будут и неудачные среди них, но рано или поздно Вам это удастся. Ведь если используется каждая возможность осуществления цели, то, в конце концов, одна из этих возможностей осуществится». Возникали у меня даже такие мысли: «Если мне удастся послужить Богу хотя бы пару лет, то я буду считать свою цель достигнутой». В общей сложности я ожидал священства 16 лет.

Когда я стал предпринимать попытки к поступлению в Ленинградскую Духовную Семинарию, появилось у меня новое препятствие – наличие университетского диплома. В хрущевское гонение на Церковь проводилась линия, чтобы лиц с высшим образованием не пропускать в духовные школы. Московский уполномоченный по делам религии (Трушин) и Ленинградский (Жаринов) до того обнаглели, что давали откровенно антиконституционные указания администрации духовного учебного заведения: «Такого-то не принимать, у него высшее образование, пусть работает в соответствии с дипломом». Такой же участи подвергся и я при подаче в 1966 году заявления и документов в Ленинградскую Духовную Семинарию. Но не только путем незаконных указаний действовали уполномоченные. Они облегчали себе эту «работу», где возможно, путем создания искусственного компромата на поступающих. И этого я тоже не избежал. Для подобного «творчества» в отношении меня. Было задействовано Ленинградское управление КГБ. Как это происходило?

В те годы попал в мои руки в машинописи труд Белова «Религия и современное сознание» (в то время это называли «Самиздат»). Рассчитан был этот философский труд на уровень лиц с высшим образованием, на интеллигенцию. Когда я дал книгу эту почитать знакомой учительнице, она, заинтересовавшись поднятыми в ней проблемами, предложила перепечатать ее для меня и для себя. Я дал согласие с оговоркой, чтобы других экземпляров, кроме как для нее и для меня, не делать. Но вопреки договоренности, она напечатала полную машинную закладку из 5-ти экземпляров и раздала «лишние» экземпляры своим подругам. Подруги свои дали другим «хорошим людям». Эти хорошие сделали любезность другим хорошим. Ну, а далее, как и следовало ожидать, эта цепь в каком-то звене прорвалась. И один экземпляр оказался в управлении КГБ. По упомянутой цепочке ищейкам управления нетрудно оказалось собрать остальные экземпляры. Далее события развивались по следующему сценарию.

Я тогда работал в Ленинградском Отделении перевозки почт при Московском вокзале, помощником начальника почтового вагона. 20 марта 1964 года я возвратился домой из рейса в 8 часов утра. После ночной сдачи почты я намерен был дома поспать, а затем пойти в церковь: это были первые дни Великого поста и, кроме того, день моего Ангела. Не успел я заснуть, как раздался звонок в дверь. Открыл – молодой мужчина спрашивает Касаткина (т.е. меня). Я отозвался. Дальнейший диалог. Он:

- Можно зайти?

Я:

- Пока нет, я должен знать, по какому вопросу.

- Ну ладно, пройдемте со мной.

- Куда?

- В управление КГБ.

- Это на Литейной?

- Да.

- Зайдите. Пару минут подождите: я переоденусь.

Когда я заканчивал переодеваться, он навязался в комнату. Увидев на столе несколько духовных книг и тетрадей с конспектами по священному Писанию, он взял их с собой «на просмотр», пообещав потом возвратить. Надо отдать должное: примерно через два месяца мне удалось выходить мои конспекты. Книги же возвратили в тот же день. Конспекты проверялись на предмет поисков политических компроматов. Спрашивать сразу о причине подобного визита было бесполезно: это я как юрист понимал. Перед уходом мой гость сказал: «Возьмите на всякий случай авторучку: вдруг понадобится что-нибудь написать». Из этого я понял, что писать буду я, а не следователь. Значит, это будет не протокол допроса, а объяснение, а, следовательно, уголовное дело не возбуждено. Взял я авторучку. Я сказал: «Ну, перед уходом на всякий случай, я попрошу Вас показать служебное удостоверение». Показал: капитан Королев. На лестнице меня беспокоила мысль: «Соседи увидят, что меня сажают в «черный ворон» и подумают, что я вор или убийца». Но ожидавшая машина была не «воронок», а светло-голубая «Волга». Приехали в знаменитый в Санкт-Петербурге (в то время – Ленинграде) «Большой Дом», окруженный многими легендами, мрачный 10-этажный склеп, в котором (или через который) закончили насильственно свою земную жизнь миллионы невинных людей.

Там мы с Королевым в одном из кабинетов сняли пальто и повесили в шкаф. Королев спросил: «Вы поняли, по какому вопросу Вас привезли сюда?»

- Вы мне не говорили это,- ответил я.

- А Вы сами не догадываетесь?

- Я только догадываюсь, что что-то здесь связано с моей принадлежностью к религии, но по закону «в этом криминала не устанавливается». Согласившись, что «не устанавливается», Королев предложил мне пройти с ним в кабинет на противоположной стороне коридора. По-видимому, отделение меня от карманов моего пальто тоже входило в программу поиска компромата. Вошли в другой кабинет, там сидел другой сотрудник. Королев представил: «Это Касаткин, верующий юрист». Здесь я должен подчеркнуть, что в тот момент я работал в почтовом вагоне и юристом по профессии не был. Тогда я юристом был только по образованию. В то время диплом мне только мешал поступить в семинарию. Но впоследствии он мне все-таки пригодился. Сидевший в кабинете сотрудник представился: Иванов Владимир Николаевич. Мне предложено было сесть за простой столик, примыкавший к Ивановскому письменному столу, лицом к окну; Королев поместился напротив, спиной к окну, и при дальнейшем разговоре внимательно следил за выражением моего лица. Впоследствии я узнал (да и сам еще не раз имел возможность это понаблюдать), что подобное размещение в кабинетах КГБ не случайно. Это тоже тактико-криминалистический прием, позволяющий кое-что понять и применяемый в этой системе почти неотступно (зависит от тематики беседы). Как обычно, разговор начался не с существа, а издалека. Иванов начал фарисейски изливаться в своем уважении к верующим. Я, в противовес этому, сослался на ту подчеркнутость, с которой меня представил Королев. «Верующий юрист»,- с каким презрением это было сказано! Иванов сразу же поинтересовался, не оскорбило ли это меня. Я ответил, что на это даже обижаться нельзя, на такую закомплексованность. Иванов заметил, что этим его коллега просто высказал свою личную точку зрения, а в целом все работники КГБ очень благожелательны к верующим. Далее он стал проявлять свою благожелательность ко мне. Он разъяснил, что нередко и среди уважаемых им верующих имеют либо нарушения закона, политическая неблагонадежность и т.д. и т.п. Так постепенно он подошел к тому, что очень распространилось, особенно среди верующих, подпольная перепечатка незаконной литературы, не рекомендованной КГБ. И поинтересовался, не в курсе ли об этом я сам, не приходилось ли мне подобного наблюдать или как-то соприкасаться с этим. Я ответил на то отрицательно. Тогда Иванов обиделся: «Неужели такие ясные намеки Вам не понятны?» Я ответил, что, если иногда намеки правилами криминалистики и рекомендуются, то не следует данный метод превращать в шаблон. В данном случае не за чем играть в кошки-мышки, получив определенный вопрос, я смогу дать определенный ответ. В общем-то, я к этому моменту уже понял, к чему клонил Иванов. Чтобы принять решение, как поступить далее, я должен был выиграть время, поэтому я его оттягивал. Мне стало ясно, что создается ложное «обвинение меня в «распространении» религиозной литературы, хотя в действительности это «обвинение» не подходило ни ко мне, ни даже к той учительнице, которая меня подвела. Я понимал, что прежде всего возникает вопрос, кто дал мне эту книгу, и пока не получат ответ, «не слезут», вытянут все жилы. Понимал я и то, что не могу выдать человека, священника, отца семейства. В этом случае неумолимый внутренний судья, человеческая совесть (в вопросах совести я был щепетилен) на всю жизнь замучила бы меня, может быть, даже до смерти. Буду чувствовать себя навозом в проруби, недостойным жизни человеком. В этой ситуации мне помогло то обстоятельство, опять же, что я юрист по образованию. Известно, что любое расследование строится на выдвижении реально возможных версий и их проверках. И вот во время бесплодных споров с Ивановым и Королевым (на темы: запрещает ли закон говорить о своих религиозных убеждениях, и был ли в данном случае факт распространения) я создал в уме версию, которую проверить не смогут.

Вместе с тем, на худой конец, я счел, что лучше самому пойти в концлагерь, чем кого-либо подвести. Какая требовалась осторожность с дьявольски хитрыми борзыми псами КГБ, этого филиала ада! И вот версия готова. «Изобрел» я человека, давшего мне книгу, его внешность, словесный портрет, его имя, где и как я с ним познакомился, где и когда я должен с ним увидеться. Потом можно сказать, что не пришел, и «потерять» связь. Но провести эту версию сквозь попытки «подловить» со стороны «бесов» следовало с максимальной осмотрительностью. А подобного опыта у меня не хватало, и противостоял я дьявольски опытным врагам Церкви, сотрудникам передового отряда преступной организации КПСС, готовой меня раздавить. Через 6 часов меня отпустили. Тот факт, что все описанное происходило в день моего Ангела, уже говорит о том, что исходило это от сил зла. Из отдельных реплик Королева я понял, что он учился на юридическом факультете в то же время, что и я с отрывом в сторону старшинства на 2-3 курса. Это обстоятельство, казалось бы, должно нас сближать, и в данной ситуации он мог бы меня защитить (или хотя бы проявить к тому попытку), но он предпочел предательство. Невольно вспоминаются герои Островского, в которых встречаются бывшие студенты и как они этому радуются, готовые друг для друга пожертвовать всем. В старину в Татьянин день они стремились встретиться друг с другом и вместе вспоминать студенческие годы. В дореволюционном Петербурге такими радушными студенческими отношениями даже злоупотребляли нищие. Делалось это так. В то время, когда студенты возвращаются из университета, на Дворцовом мосту встанет такой «просящий подаянья» и взывает: «Подайте бывшему студенту!». И эта игра на чувствах удавалась. Подавали! Как с тех пор изменилась психология «бывших студентов»!

Два месяца все казалось спокойным. В конце мая неожиданно на работе появляется красочное объявление, о том, что в такой-то день состоится заседание товарищеского суда в актовом зале, приглашаются все члены коллектива. Разбираться будет персональное дело о поведении Касаткина. Все запланированные на этот день мероприятия (поездка на Валаам и др.) отменяются. Термин «о поведении» породил слух, что я в общественном месте «набил морду» милиционеру. Другие, знавшие меня лучше и потому не допускавшие подобного, просто недоумевали. Я сначала принял решение на этот «совет нечестивых», «суд Каиафы» не ходить: вопросы моей веры и моих религиозных интересов – это мое личное дело, и глумление тупиц над этим не считал нужным допускать. Но одно обстоятельство вскоре побудило меня это решение радикально изменить. Накануне запланированного собрания (товарищеского суда) я возвратился из очередного рейса почтового вагона. Прямо на работе меня встретил представитель отделения КГБ при Московском вокзале и предложил мне пройти в их логово. Там меня спросили, не встречал ли я за это время человека, давшего мне книгу. Я ответил, что не встречал. Разговаривал со мной другой оперативник КГБ (уже не Иванов и не Королев). Ранее мне с ним встречаться не приходилось, но лицо было знакомо. Где же я его мог видеть? Наконец, вспомнил! За несколько дней до этого я с Московского вокзала провожал своего крестного. Приехал я на вокзал несколько ранее его и ожидал около той платформы, с которой он должен был уезжать. В какой-то момент я отчетливо почувствовал, что сзади на меня кто-то упорно смотрит. Я понял, что это за мной слежка. Я резко повернулся и увидел смотрящего на меня человека в шляпе. Он даже не успел отвести глаза. И вот такая гнусность считалась его «работой»! Нашли за кем шпионить, в то время, как вокруг кишит настоящая преступность! Так вот этот шпик оказался моим собеседником в отделении КГБ при Московском вокзале.

Когда в этом отделении я проходил по коридору, то в открытые двери кабинетов видел сидящих за столами здоровенных мужиков, природой призванных для физического труда, которые корпели над бумажками! Им бы работать на лесоповале или стропальщиками в порту, а они фабрикуют ложные обвинения, показывают, что их «труд» нужен, и что содержать их необходимо. На что бросались средства!

После выяснения упомянутого выше вопроса шпик Московского вокзала стал меня «обличать» в «непристойности» моих знакомств. Знакомых этих он назвал: некая Софья Александровна (та самая учительница, которая меня подвела с книгой) и некий Глеб Павлович Шейко. В отношении первой обвинение заключалось в том, что она будто бы в блокадном Ленинграде незаконно доставала хлеб и спекулировала им. В отношении Шейко – будто бы он перешел во время войны на сторону немцев. Я знал уже, что в отношении Софьи Александровны это была сфабрикованная клевета, а в отношении Шейко всё дело заключалось в том, что он на фронте, будучи тяжело ранен, был подобран немцами, вылечен ими и взят в плен. А всех пленных Сталин считал предателями. Подобные обвинения мне были высказаны еще в Большом Доме Ивановым. Когда я об этом рассказал потом Шейко, он достал из бумажника справку о реабилитации и показал ее мне. Происшедшее же со мной столкновение с КГБ перепугало его до смерти, что сказалось позже. Во всяком случае, к моменту разговора в логове КГБ на вокзале был подготовлен. Услышав повторение клеветы, я хотел было громко «взорваться» в возмущении, но сдержал себя, и спокойствие мне сразу же помогло. Я тут же нашелся сказать обвинителю-клеветнику примерно так: «Говоря о Шейко, Вы думали, что я знаю о его невиновности из его слов. Но я знаю это не из слов, а по справке о реабилитации. Таким образом, Вы оклеветали человека. Как Вы прекрасно знаете, что клевета уголовно наказуема. Другой вопрос, будет ли по этому случаю судебное дело, но фактически сейчас здесь в моем присутствии Вы совершили уголовное преступление. А поскольку я в Вас вижу преступника, то и в отношении Софии Александровны я Вам не верю, это такая же клевета, как и на Шейко». На это оперативнику лишь осталось пробормотать: «Не знаю, еще посмотрим, что за справка». – «Ну, а если не знаете, то какое имели право высказывать подобные обвинения посторонним?»

Наконец, вокзальный шпион признал, что он «совершил юридическую ошибку». Признание для КГБ редкое. Обычно они настроены так, что «органы не ошибаются» И за этот тезис они держались весьма ревностно. В концлагерях даже были случаи уничтожения людей, чтобы не всплыла их невинность и, следовательно, ошибка «органов».

В заключении мой собеседник объявил мне, что я должен завтра присутствовать на «товарищеском суде».

Поскольку я никому ничего «не должен» был, то в этот момент, еще сохранял намерение не идти на это сборище идиотов. Но спорить об этом я не стал, смолчал, т. к. решил, что у них хватит глупости задержать меня на ночь, а на следующий день привести меня на свой шабаш принудительно. Вечером я успел с несколькими моими друзьями посоветоваться. Все в один голос говорили, что надо идти на это сборище, как ни противно, иначе в моё отсутствие клевета на меня и на других примет более широкий размах. И убедили меня. Ещё упомяну о вокзальном шпионе, что он меня предупредил, что «если еще повторится моя попытка распространения нелегальной литературы», то возникнет уголовное дело, и тогда мой арест неизбежен.

О собрании прежде всего скажу, что на нем в числе прочих вопросов фигурировала «непристойность» моих знакомств. Но если упоминалась Софья Александровна с нелепым обвинением ее, то о Шейко не упоминалось вовсе. А уж очень громилам КГБ хотелось и его опорочить! Так что удалось мне его уберечь. Через несколько дней в газете «Ленинградская Правда» появилась статья «Отшельники», в которой громили меня и Софью Александровну, Шейко же опять не решились трогать. Глеб Павлович знал причину этого. Тем не менее, бедняга так перепугался, что решил к официальной реабилитации присоединить дополнение собственного рвения. В скором времени я получил от него внутригородское письмо, которое шло 4 дня. (В тот период слежки письма шли по 4-5 дней). Автор письма изощрялся в упреках, как это я, воспитанный в советское время, вдруг пошёл на перепечатку нелегальной литературы, поставив себя в положение не советского человека. К этому была добавлена ложь и о том, что якобы я и ему «навязывал» эту литературу. «Какая несознательность! Ай-ай!» В то время такое письмо было равнозначно доносу в Большой Дом. Для меня это создавало угрозу ареста. При ближайшей встрече с Шейко я ему объяснил, что цель его письма я понял и предложил ему вычеркнуть мою фамилию из его записной книжки. С этого момента я его не видел, хотя с его стороны были назойливые попытки восстановить контакт, которые я пресекал.

Был у меня знакомый в то время, тоже бывший репрессированный, который не только не испугался моей истории, но на основе своего жизненного опыта своими советами помог мне. Он удержал меня от некоторых губительных шагов, видя в них опасность, которой я не замечал. А в то время за малейшим ошибочным моим шагом тщательно следило КГБ, желая моего ареста. С этим знакомым у меня однажды произошел разговор:

- Вы в последние дни никому машинописного ничего не давали?

- Нет, ничего.

- И никто не просил у Вас этого?

- Хорошо, что нет! Значит, в ближайшие дни кое-кто об этом Вас попросит. Так имейте в виду, что это провокация. Не давайте ни в коем случае. Больше я ничего Вам не скажу. Сами будьте внимательны и осторожны.

В то время по рукам пошли машинописные тексты открытого письма священников Глеба Якунина и Николая Эшлимана к патриарху Алексию I . Эти машинописи интенсивно разыскивались и изымались «органами». Я об этом знал из программы «Голос Америки». Однажды я отправился на всенощную в церковь Духовной Академии. Пришел рановато и поджидал в вестибюле. В это время в Академии и семинарии у меня были знакомые друзья. В вестибюле ко мне подошел один мой друг, который к этому времени уже окончил Академию и вступил в должность помощника инспектора. Радушно со мной поздоровавшись, он сказал, что несколько уже дней собирался ко мне зайти. А теперь рад, что может со своей просьбой обратиться ко мне прямо здесь. На мой вопрос, какая же это просьба, он попросил почитать «Открытое письмо Глеба Якунина». Кровь ударила мне в лицо. Хотя я эту просьбу в любом случае не смог бы удовлетворить, т.к. «Письма» у меня не было, но смысл просьбы мне был ясен. Кругом подлость, предательство, трусость! Этой просьбой «друг» поймал двух зайцев: 1) зарекомендовал себя «органам» как благонадежного помощника их и 2) помог «органам» в их операции по провокации против меня. Он знал, чем это мне грозило, что заключения я не выдержу по состоянию здоровья, и тем не менее шёл на этот шаг. Зато сделал себе быстро головокружительную карьеру. Вскоре он поехал в длительную командировку заграницу, приняв сан епископа. Сейчас он является архиереем одной из епархий Русской Православной Церкви.

Только помощь Божия могла меня оградить от психического повреждения после стольких злоключений, свалившихся на меня. Мне известно со студенческих лет из практических занятий по судебной психиатрии, что в психбольницах лежат некоторые больные, повредившиеся в психике от злоключений, количество которых в два-три раза меньше моих. Все изложенное выше еще не было концом испытаний. После газетной статьи через несколько дней я получил письмо из университета с юридического факультета. В письме сообщалось о дате, времени и месте заседания ученого совета факультета, на котором предлагалось мне присутствовать, т. к. на нём будет решаться вопрос о лишении меня диплома юриста. Подпись ученого секретаря – Левченко. Конечно, присутствовать на данном идиотском сборище псевдоучёных юристов я не собирался. Но если бы и захотел, то не смог бы, так как на эту дату я был отправлен в колхоз на уборку картофеля и на другие сельхозработы. В ответном письме я об этом сообщил и добавил, что постановку данного вопроса считаю противоправной. Понимал ли это Левченко? Безусловно: он ученый-юрист. Следовательно, законен вопрос: соответствует ли Левченко присвоенным ему учёному званию и учёной степени? Да и как практически возможно лишить диплома через 5 лет после его выдачи? Во-первых, диплом – это документ об окончании ВУЗа, который я успешно окончил. Мое соответствие диплому установлено государственной экзаменационной комиссией. Во-вторых, я бы просто не отдал диплом. Напротив, запрятал бы его понадёжнее. А сообщение в газете, что диплом номер такой-то на имя такого-то считать недействительным, не имеет никакой юридической силы. Это ясно каждому юристу. Такого объявления никто читать и прослеживать не будет.

При такой обстановке стало ясно, что в ближайшее время пытаться поступить в семинарию бесполезно. Надо выждать, пока утихнут страсти и все забудется. Еще один год я проработал в Отделении перевозки почт, а затем стал подготавливаться к поступлению.

Во-первых, надо было создать обстановку, чтобы в семинарию в моем лице поступал человек из церковного ведомства, а не с гражданской работы. Для этой цели я утроился работать в Троицкий собор Александро-Невской Лавры в качестве сторожа. Через два месяца в собор позвонил уполномоченный Жаринов и сказал старосте, что моя работа в церкви недопустима, что, дескать, у меня высшее образование, и я должен работать по специальности. Замечу, что при окончании университета мне парторгом факультета Кожохиным и зам. декана Николаевой в беседе со мной было сказано, что я не должен работать по юридической специальности, как человек верующий, и поэтому встает проблема моего распределения. В конечном счете, сошлись на моем согласии на свободный диплом. А теперь официальное лицо говорит противоположное! А главное, палец о палец не ударил, чтобы я «работал по специальности». Свою же мысль не довёл до конца. Он считал своей задачей выбросить меня с работы в церкви, а там хоть трава не расти. Хорошо было бы столкнуть этих коммунистов, говорящих противоположное! Но почему из-за их разногласий должен страдать я? Пробыв без работы месяц, я устроился сторожем в Покровскую церковь поселка Мариенбург.

Во-вторых, следовало заручиться такой рекомендацией, которой противостоять было бы трудно. И это мне тоже удалось и тоже, в конечном счёте, безрезультатно. Я выпросил рекомендацию у митрополита Никодима. Этот иерарх был очень влиятельным, и с ним считались власти. В ряде случаев он мог даже успешно ходатайствовать за опального священника. И вообще, он мог многое, чего не могли другие архиереи и прочие представители церкви. Митрополит Никодим в то время возглавлял Санкт-Петербургскую (тогда – Ленинградскую) епархию и Отдел Внешних Церковных Сношений Московской патриархии. Этот человек обладал феноменальной памятью, поразительной работоспособностью и тонким дипломатическим чутьём. Благодаря ряду дипломатических приемов на международном и правительственном уровне ему удалось предотвратить подготавливавшееся уже закрытие Санкт-Петербургских духовных школ. Дипломатичное маневрирование с советскими чиновниками некоторых из них смущало. Но надо отметить, что даже зарубежные корреспонденты, которые делили наших архиереев на преданных Церкви и «предателей» (хорошо так делить из-за океана в спокойных кабинетных условиях!), считали владыку Никодима «личностью неразгаданной». У духовенства Санкт-Петербургской епархии (да и не только) память сложилась крайне неоднозначная об этом иерархе. Одни отзываются о нем, как о святом подвижнике, другие отказывались служить литургию на подписанных им антиминсах. Так вот в тот момент митрополит Никодим меня знал и рекомендацию в семинарию мне дал. Итак, я подал документы в Ленинградскую духовную семинарию в последний день приема. При этом рассчитал так, чтобы и на работе это был последний день увольнения по собственному желанию.

Тем не менее, деятельность уполномоченного Жаринова сработала весьма оперативно: в день моего расчёта на работе уже было известно, куда я от них ухожу. Здесь Жаринов не был новатором. Подобное предпринималось уполномоченными в целях проработки поступающих в семинарию по месту работы. Но что меня прорабатывать бесполезно, это парторгу было совершенно очевидно. Бедное семинарское начальство оказалось в сложном положении: с одной стороны, при моих документах находилась рекомендация митрополита Никодима, а с другой стороны, в том же личном деле было напечатанное на машинке краткое содержание газетного на меня фельетона без подписи, но для меня была ясна «забота» Жаринова. В этот момент митрополит был где-то за границей. По возвращении его у нас состоялся разговор. Владыка Никодим пояснил мне, что существуют круги, заинтересованные в том, чтобы меня в семинарии не было. И бездействовать они, конечно, не будут. А для выдворения меня из семинарии при желании можно найти множество способов. После такого выдворения новое поступление, естественно, окажется невозможным. Поэтому целесообразно пока документы забрать и, не теряя времени, готовиться прямо в Академию, а не в 3-й класс семинарии, как я вначале намеревался. С намерением поступить в следующем году я документы забрал. Работал в Мариенбургской Покровской церкви сторожем: сутки работа, двое суток - свободен, что давало мне возможность заниматься. Некоторые мои знакомые расценили тот факт, что я по совету митрополита забрал из семинарии документы, как капитуляцию. Но, если бы не забрал, то, думаю, что конечный результат был бы тот же.

Осенью 1967 года я вторично подал документы в духовную школу. У Жаринова был еще один приём для срыва поступления в духовные школы, который заключался в следующем. По поводу конкретного лица он договаривался со спецчастью военкомата, чтобы этого человека как раз на время вступительных экзаменов, призвали бы на военные сборы. Очень удобный приём! Возвращается человек со сборов, а экзамены давно закончились, и уже начался учебный процесс. Так что приём закончился – можете получить Ваши документы. Я об этом приёме знал и всем нутром чувствовал, что он будет применен против меня, и Жаринов останется чистеньким, ни в чем «не виноватым». Поэтому после вторичной подачи документов я из дому переселился жить к знакомой старушке в другой район города. Каждые третьи сутки я ездил на дежурство в Мариенбург. Однажды меня попросили по какой-то (не помню) причине задержаться в церкви после дежурства и что-то помочь. Я задержался и потом попал в трехчасовой перерыв в движении электричек (таковые практиковались тогда на Балтийской железной дороге для ремонта путей). Так что домой, на квартиру старушки, я попал уже во второй половине дня. Хозяйка мне рассказала следующее. Утром, в то время, когда я обычно возвращаюсь с дежурства, постучались из военкомата и спросили меня по фамилии, значит, выследили. Хорошо, хоть соседки по квартире не было дома! Хозяйка ответила: «Такой тут не проживает». «Как же,- удивились представители военкомата,- нам сказали, что он здесь живёт». «Нет, - ответила старушка, - здесь такой не живёт». Я понял, что началось отлавливание меня с помощью КГБ. Стало быть, надо покидать эту квартиру. А дальше что? Я собрал чемодан и поехал к другу посоветоваться. Посидев значительное время и оценив обстановку, мы разработали программу действий. Оценка и программа сводились к следующему. Сегодня меня искать уже не будут, а начнут с утра в пределах области, прежде всего – в Мариенбурге. Поэтому сейчас надо ехать с ночёвкой в Мариенбург. Утром, не заезжая в Ленинград, прямо из Мариенбурга, испросив отпуск, через Гатчину и Лугу выехать в Псков. Из Пскова – к знакомому священнику Псковской епархии. Далее менять места пребывания у нескольких знакомых священников, готовых меня радушно принять в качестве гостя в следующей последовательности: Москва – Тульская епархия (г.Ефремов) – Москва опять и возвращение в Ленинград перед вступительными экзаменами. Друг дал мне маленький чемодан, в который я переложил все необходимое, а большой, с которым приехал от старушки, оставил у него. Тепло попрощались, и я двинулся в путь. В метро применял конспирацию на случай появления за мной «хвоста»: на эскалаторе не стоял, а шел вниз, два раза пересаживался с поезда на поезд. На Балтийском вокзале в электричку сел поближе к локомотиву, т.к. в первых вагонах меньше народу, что позволило бы мне определить «хвост». Но такого не обнаружил. Когда сошел в Мариенбурге, на платформе – ни одного человека, значит, «хвоста» нет. Придя в церковный дом, объяснил ситуацию, отпросился в отпуск на два месяца и переночевал у отца настоятеля. Утром, взяв благословение, автобусом приехал в Гатчину на Варшавский вокзал, а оттуда поездом в Лугу. До отправления автобуса из Луги в Псков оставалось несколько часов, поэтому я имел возможность пройтись по городу, знакомому мне с детства, как прекрасное дачное место. И действительно, это хорошее место для отдыха: песчаная почва, два озера, река, лес. Несколько раз в детстве я был здесь на даче, а теперь в этом же месте оказался в качестве беглеца. Теперь-то уж «хвоста» не будет! Контрасты жизни! Ведь, кажется, никого не обокрал, не убил, а вынужден скрываться, как преступник! И все это - результат произвола советских властей! Обо всем этом я размышлял на берегу реки за городским садом. Городской сад со всеми его атрибутами – это бывший церковный палисадник. У входа – церковные стены с обрушенной внутренностью. Таких скелетов бывшей духовности в России тогда было тысячи. Внутренность вся загажена. Ни у одного народа в мире нет такого варварского отношения к своим святыням. За алтарём этой большой разрушенной церкви стояла маленькая церквушка в честь великомученицы Екатерины, в которой тогда было кино. По другую сторону железной дороги – действующая церковь в честь Казанской иконы. Смотрел я с берега на выглядывающую из сада колокольню большой церкви, и вспомнил, что до войны на ней был купол, теперь сорванный, хотя и тогда уже церковь была в полуразрушенном состоянии.

Наконец, автобусом я прибыл в Псков. В Пскове, при слиянии рек Псков и Великая, впечатляет своей красотой Троицкий собор с серебряными куполами. Много в Пскове белых маленьких церквушек в древнерусском стиле, и на берегу реки – красавец Мирожский монастырь. Всё это, кроме собора, в то время было закрыто. По местному преданию, некогда на реке Великая трудилась женщина – перевозчица по имени Ольга – будущая великая российская княгиня. Автовокзал в Пскове в летнее время переполнен, и в кассы стоят огромные очереди. Пришлось выстоять. Мне предстояло ехать на Гдов, а оттуда другим автобусом в село – конечный пункт моего путешествия. В Гдов я прибыл поздно вечером, и далее уже никакой транспорт не ходил. Думал переночевать под навесом на автобусной стоянке, но выручил счастливый случай, сильно, однако, напугавший меня.

Посидев немного под навесом, я стал прохаживаться взад – вперед. Вдруг меня окликнул какой-то тип в белом плаще по фамилии. Первая мелькнувшая мысль: «Хвост», выследили! Что делать? Бежать – поздно. Остается подойти». Оказался мой однокурсник по юридическому факультету университета. Он работал в Псковской областной милиции и приехал в Гдов инспектировать районную милицию. Он остановился в гостинице по брони. Больше в ней мест не было. Долго мы разговаривали, вспоминали прошлое, рассказывали о себе. Наконец, он предложил мне вариант ночлега: устроить меня на мягком диване в детской комнате милиции. Дескать, «не гнушайся местом, лишь бы крыша была над головой». Договорился он с дежурным, и меня расположили на диване и даже под голову дали какой-то пиджак. Так что первая ночь в дороге проведена в… милиции, но не в качестве задержанного! Утром я поблагодарил дежурного за ночлег и автобусом приехал до конечной цели. У этого батюшки я прогостил две недели. Но и там чувствовал преследования: сознание, что меня ловят, не покидало меня. Даже был такой эпизод. Вышел я однажды с ведрами на улицу к колодцу, чтобы набрать воды. В это время по дороге ехала военная автомашина с несколькими офицерами. Мысль: не меня ли ищут? Тяжелое, ужасное состояние!

Затем я поехал в Москву. Оттуда – по остальным упомянутым выше местам и вторично возвратился в Москву. Отсюда, согласно предварительной договоренности, я позвонил в Ленинград на квартиру делопроизводителя канцелярии Духовной Семинарии Екатерины Даниловны Уваровой. Она со слезами сообщила, что мне отказано и что отказ «глухой», т.е. без объяснения причин. «Глухие» отказы в семинариях практиковались почти на 100%. Но в Москве у меня уже был приготовлен на случай отказа запасной вариант. Он заключался в том, чтобы найти архиерея, который согласился бы меня рукоположить в священный сан без официального семинарского образования, и затем мне поступить на заочный сектор Московской Духовной Академии. Самостоятельная моя подготовка была равнозначна семинарской. Через одного начинающего преподавателя Московской Духовной Семинарии, сотрудника издательства Московской Патриархии, я нашел такого архиерея. Это был весьма уважаемый иерарх архиепископ Иркутский Вениамин. Через упомянутого преподавателя, сотрудника редакции Просвирина Анатолия Ивановича, я подал соответствующее прошение на имя этого маститого архиерея. Затем, вернувшись в Ленинград, я застал у себя дома воткнутую в двери моей комнаты целую пачку повесток в военкомат. Поскольку они не были мне вручены под расписку, и мое отсутствие было обусловлено официальным отпуском, то с меня и не могло быть спроса. Больше терять было нечего. Но в военкомат я все же зашел. Вызовы оказались не из того отдела, в котором я состоял на учете. Теперь я им был не нужен, и меня они даже не ожидали. Когда им пришлось в этот раз соприкоснуться со мной, то пришлось искать причину вызова. Но поскольку истинной причины они раскрывать не хотели, то изъяли из военного билета мобилизационное предписание.

Впоследствии, когда я поехал в Иркутск и снимался с учета, то в «моем» отделе удивились, мобилизационное предписание изъято. Я им сказал, какой отдел изъял его, и вопрошающиеся успокоились: всё понятно! Вот с таким идиотизмом советских чиновников я сталкивался всё время на пути к священству! Побывал и у ректора семинарии. Он по секрету откровенно объяснил, что уполномоченный дал указание меня не принимать. Но что я, не желая вреда Церкви, не должен об этом разговоре никому говорить. Ректора я не виню в такой постановке вопроса, ибо обстановку того времени я понимал и знал прекрасно. Таким образом, Жаринов напакостил мне трижды: уволил меня из Троицкого собора ради «работы по специальности», ничего для этого не сделав; дважды не дал мне поступить в ленинградские духовные школы, что я лелеял со школьной скамьи.

Эта тёмная личность за долгое пребывание на должности уполномоченного по делам религии Ленинградской области много навредила Церкви и верующим. На этой должности он пробыл с начала хрущевских гонений и до празднования 1000-летия крещения Руси. Вредил он со страстным садизмом. И это не удивительно: он бывший начальник концлагеря. Свои методы он перенес на церковь. Вот какую свору бросили на Церковь во время хрущёвских гонений!

Из наиболее ярких деяний «жития» Григория Жаринова можно упомянуть следующие.

  • Была закрыта на Смоленском кладбище часовня блаженной Ксении. Закрытию предшествовал пасквиль в газете, а после закрытия последовал кинопасквиль. Поскольку народ посещал часовню большим беспрерывным потоком, порой стояли даже очереди, то сначала посещение часовни (вместо бывшего ежедневного) ограничили воскресными днями. Затем в один из воскресных дней часовня не открылась. Вначале народ подходил и к закрытой часовне и молился, но со временем ее оградили пространной глухой оградой. Такой же оградой закрыли подход к мозаичному распятию церкви Спаса на крови, к которому подходило приложиться много народу ежедневно. Гробница блаженной Ксении была снята, и в часовне устроили монументальную мастерскую. Когда в период празднования 1000-летия Крещения Руси встал вопрос о канонизации блаженной Ксении, то Жаринов заявил, что это произойдёт только «через его труп». Хотя это был вопрос компетенции Московской Патриархии, а уже не Ленинградской области, тем не менее, у Жаринова хватило наглости вмешиваться в этот вопрос. Конечно, труп Жаринова никому не понадобился. Канонизация произошла, и часовня была открыта вновь. Жаринов же вскоре был отправлен на пенсию.
  • Был запрет на посещения верующими храма Духовной Академии под иезуитским предлогом, что храм не оформлен как приходская церковь. Позднее появились признаки подготовки к закрытию духовных школ Ленинграда. И только дипломатичные шаги митрополита Никодима предотвратили это.
  • Возник вопрос строительства станции метро на Сенной площади (тогда – площадь Мира) на месте закрытой церкви – архитектурной доминанты Сенной площади, великолепного храма стиля церквей Петербурга времен Достоевского. Из Москвы пришла телеграмма, запрещающая сносить этот памятник архитектуры. Её удалось перехватить и утаить Жаринову. Обнаружил он телеграмму только после сноса храма. Площадь утратила свой вид и превратилась в какое-то безликое пространство: большой вред состоянию архитектуры центральной части Санкт-Петербурга!
  • В поселке Суйды был сожжен деревянный храм. Несмотря на то, что приходская община регулярно платила страховые взносы, восстановить его не дали. Даже поселковое кладбище, которое находилось около церкви, по коммунистическим предрассудкам, было отнесено к религиозным объектам. Поэтому могилы были снесены, и кладбище было перепахано. Так селяне Суйды лишились дорогих для них захоронений.
  • По инициативе Жаринова в области были насильственно закрыты храмы в Поддубье, Торошковичах, Ложголове, Вруде, Удосолове, Черной и в других местах.

Все это лишь незначительная часть похождений бравого коммуниста Жаринова. После лагерной деятельности он был уполномоченным по делам религии по Ленинградской области. В центре их возглавлял Совет по делам религии при СМ СССР. На местах, в областях, его уполномоченные были единственным единоличным государственным органом со своей печатью. По декларированным идеям Совет создавался как посреднический орган между Церковью и Государством. В действительности, он стал органом давления на Церковь. Уполномоченные на местах в хрущёвское гонение вербовались из КГБ. Предполагалось, что с их помощью Церковь в СССР будет ликвидирована к 1970 году. Но этого Хрущёв не дождался. Со сцены он сошел в 1964 году. Установленную обязательную регистрацию религиозных общин и духовенства уполномоченные использовали для своего диктата. Таким образом, нейтрализовался принцип отделения Церкви от государства. Иркутский уполномоченный Веселков, регистрируя священника на хиреющий приход, предупреждал: «Не смейте поднимать приход, а то сниму с регистрации». С духовенством он разговаривал только на повышенных тонах. Вызывая к себе престарелого архиепископа Вениамина, даже не предлагал ему сесть. В той же области уполномоченный Коростылев, преемник Веселкова, прежде чем регистрировать молодого священнослужителя, проводил с ним беседу. Большая часть беседы (а при ней присутствовало третье лицо – сотрудник КГБ) заключалась в том, что Коростылев выходил, а присутствующее третье лицо вступало в разговор, в котором предлагалось доносительство на сослуживцев и прихожан. Затем это третье лицо удалялось, возвращался Коростылев. От результатов разговора с сотрудником КГБ зависел и вопрос регистрации. Причины отказа в регистрации уполномоченные не обязаны были объяснять. Вот кто постепенно разрушал российскую мораль, культуру и духовность! Произвол был неслыханный! В некоторых областях Украины даже запрещали службу в двунадесятые праздники за исключением случаев совпадения их с воскресным днем. Многие уполномоченные запрещали духовенству индивидуальные разговоры с прихожанами. Один из них даже пытался запретить исповедь по дьявольскому аргументу: «Не внушайте советским людям, что они плохие». Для крещения ребенка требовалось предъявление паспортов родителей, данные которых записывались в книгу регистрации крещений. Временами эту книгу требовали в местный исполком и выписывали эти данные. Затем начиналась обработка родителей по месту работы.

При таком положении дел Церковь не имела возможности выполнять свои функции. В тот момент одной из главных целей Церкви было сохранение ее до лучших времен. Даже проповедь – где запрещалась, где ограничивалась, где длительное время подвергалась цензуре на предмет древне коммунистического опасения: нет ли в ней чего-либо антисоветского? Лучших, активных священнослужителей либо совсем снимали с регистрации и тем лишали права служить, либо переводили в глухую местность, чтобы уменьшить их пастырское влияние. Во многих местах запрещали на храмах ремонтировать крыши, чтобы скорее начался разрушительный процесс. На некоторых действующих храмах ещё в 20-е, 30-е годы были сорваны колокольни. В помещение лил дождь, а закрыть это место крышей запрещали. Любого священника в любое время могли объявить неблагонадёжным со многими вытекающими последствиями.

Вот в такое время я начал деятельность священника. Свобода совести, отделение Церкви от государства – все это было лишь декларацией на бумаге. В жизни же – полная противоположность. Даже неоднократно имели место фабрикации уголовных дел против духовенства.

В ожидании приглашения – вызова в Иркутск – я на некоторое время возвратился на работу в Мариенбург. Вызов я так и не получил, но он из Иркутска высылался: перехватили КГБ. Но он не учел другого обстоятельства. Его ищейки не знали, что у меня, помимо почты, был еще один канал связи – московский телефон Просвирнина, моего рекомендателя. В середине октября 1967 года, получив по этому каналу приглашение в Иркутск, я вылетел самолетом.

В Иркутске я был тепло принят архиепископом Вениамином. Он был человеком глубокой, строгой духовной жизни. Авторитет его среди верующих был огромным и не только в Иркутской епархии! Его любвеобильность, молитвенность, общительность создавали вокруг него особую атмосферу: после общения с ним каждый человек чувствовал себя обновлённым. В жизни он много претерпел за веру. После войны он был репрессирован и десять лет пробыл на Колыме. Как известно, живыми оттуда возвращались немногие. Когда он работал в шахте, произошла авария, во время которой его травмировало в грудь. В лагерной санчасти его постепенно подняли на ноги, но последствия этого недуга мучили владыку до конца жизни.

После относительного выздоровления он был признан негодным к физическому труду и его оставили при санчасти в качестве фельдшера. Это его спасло. Позже, вспоминая те страшные годы, владыка рассказывал, какие он пережил страдания. Как-то реализовать религиозное убеждение в лагерных условиях было практически невозможно. Попытки к молитве жестоко наказывались. В то время это имело место во всех концлагерях. В одном из них даже тот факт, что заключенный православный священник оказался стоящим рядом с заключенным католическим ксендзом, был истолкован лагерным начальством как попытка к совместной молитве. За это полагался карцер. Какой карцер придумали для ксендза, я не знаю. А православного отца Алексея в сорокаградусный мороз посадили на всю ночь в одном нижнем белье в сарай, в котором были огромные щели в стенах. От смерти спасли беспрерывные земные поклоны. Спасти-то спасли, но вместе с другими страданиями на нервной системе отпечаток наложили. Когда позже батюшка возвратился домой и его с поезда встречали родные, то здесь же на вокзале … его разбил паралич: не выдержали нервы. В парализованном состоянии отец Алексей Кибардин доживал свой век в 50-е годы в поселке Вырица Ленинградской области в церковном доме. И таким садистам люди вверяют свою судьбу, голосуя за коммунистов! Не вернёмся на Колыму!

Служба в санчасти лагеря для владыки Вениамина не только спасла жизнь, но и дала всё-таки возможность тайно молиться. Нательного креста носить не разрешали, иметь иконы – тем более. Чудом сумел владыка сохранить в заключении иконку Божьей Матери, напечатанную на тонкой бумаге. В лагере часто делали обыски. Чтобы утаить свою единственную святыню от надзирателей, он складывал ее тонкими узкими полосочками- «гармошкой» и зажимал между пальцами, подымал при обыске руки вверх. Видя такую откровенность, обыскивающие не требовали раздвинуть пальцы. Тогда была бы беда. Но Бог хранил. На настольном календаре владыка нарисовал медицинский крест красного цвета, а для маскировки сделал надпись: «Чистота – залог здоровья». В удобный момент на эти крест и иконку он молился. Когда владыка стал Иркутским архиереем, этот самодельный календарь сохранялся на память на его письменном столе. Много перестрадавший сам, он живо откликался на человеческие страдания и всегда был готов протянуть руку помощи. В приезжавших клириках он видел, прежде всего, священников, служителей Бога. Встречал их радушно, сажал с собой за стол, предлагал ночлег и старался окружить домашним теплом, как дорогого гостя. В то же время это все не значило, что владыка был чрезмерно мягким и безвольным. Далеко не так! Со всем этим он умело сочетал строгость и требовательность. С глубокой благодарностью я буду помнить этого человека всю жизнь.

В осеннюю Казанскую 1967 года в Знаменском соборе города Иркутска архиепископ Вениамин рукоположил меня в священника.

Первым приходом моим был Вознесенский храм в Улан-Удэ. Местный уполномоченный (бурят) был покладистый и меня зарегистрировал без всяких осложнений. В последние полгода моего пребывания там настоятель, пожилой протоиерей Валериан Георгиевский, умер, и таковым был назначен я. При жизни своей Валериан рассказывал, как в концлагере его подвергали пыткам: обливали голову кислотой и рвали волосы (он был совершенно лысый), становились на грудь и рвали бороду, раздевали догола, выталкивали на мороз и обливали водой. Свои рассказы он заканчивал: «Как только я остался жив?!»

Через два с половиной года служения в Улан-Удэ владыка Вениамин отозвал меня в епархиальное управление на должность епархиального секретаря. Уполномоченный Веселков был возмущен, что архиепископ на это не спросил его разрешения и говорил обо мне: «Я ни на один приход его не зарегистрирую». Но на работу в епархиальном управлении никакой регистрации не требуется, и архиерей имел право своей властью принимать на эту должность. На архиерейской службе в соборе или в ином храме подбирать сослужащих священников также архиерей имел право без всякого согласования с уполномоченным. Но через полгода секретарства я понял, что попал не в свою стихию. Я всегда стремился к служению приходского священника для православного народа. И я стал отпрашиваться у владыки Вениамина. В то время и обстоятельства тому стали благоприятствовать. Веселков предстал пред Богом. Много зла сделал Церкви и духовенству этот фанатичный коммунист – самодур. Новый уполномоченный Коростелёв, пока вникал в свою новую должность, вёл себя спокойно и ко мне как секретарю относился вроде бы доброжелательно, по крайней мере, внешне. Правда, позднее начались такие разговорчики: «Мы ряд вопросов будем с Вами решать сами, не беспокоя владыку, он стар». Мне понятно было, кого во мне хотел видеть Коростелёв. Разумеется, я эти его «предложения» передавал владыке. Думаю, если бы я даже пришел к согласию с уполномоченным по этому вопросу, то ничего бы все равно не получилось. Архиепископ Вениамин вникал во все мелочи достаточно глубоко сам лично. В тех же епархиях, где этого архиереи не делали, нередко секретари самовольничали, консолидируясь с уполномоченными, «не беспокоя владыку».

В конечном счете, в моем стремлении на приход владыка меня понял и назначил в Крестовоздвиженскую церковь города Иркутска. Коростелёв зарегистрировал меня безоговорочно. Веселков не зарегистрировал бы не только по вышеупомянутой причине, субъективной по отношению ко мне, но и потому, что он рассуждал так: «В Крестовскую церковь регистрировать не следует никого: старики дослужат». Так что, у разных уполномоченных разная практика.

В Крестовоздвиженском храме я регулярно говорил проповеди, чем стяжал определенный авторитет у прихожан. Это качество священника у уполномоченных того времени считалось минусом. В глазах Коростелёва я уже был не епархиальный секретарь, а приходской священник, находящийся в его полной власти.

Новый епархиальный секретарь рассказывал мне, что владыка назначал в Знаменский собор семерых дьяконов одного за другим. Всем семерым после их беседы с упомянутым третьим лицом было отказано. Молодые люди не хотели торговать совестью…

И вот летом 1971 года вдруг заработал «хвост» из Петербурга (Ленинграда). В областной газете появилась погромная статья против церкви «А пастыри кто?» Несколько служивших в нашей епархии священнослужителей были облиты грязью и клеветой, в том числе и я. А бедного владыку Вениамина трясли по политическим обвинениям, результатом которых в послевоенные годы был концлагерь на Колыме. К этому нелепому обвинению в сотрудничестве с Гитлером было добавлено и новое: владыка Вениамин, дескать, подбирает кадры духовенства из неблагонадежных людей.

До этого к владыке неоднократно приходил из управления КГБ некий Николай Михайлович Калягин и спрашивал: «А Вы, когда принимаете людей в епархию для рукоположения в священный сан, хотя бы спрашиваете документы и интересуетесь ли их прошлым? Ведь могут приехать люди неблагонадежные!» В качестве примера таких приехавших неблагонадежных приводился я. Сей Калягин позднее в своем ведомстве чем-то проштрафился и был из управления КГБ уволен.

Крупных номенклатурщиков в то время увольняли так, чтобы их благосостояние не пострадало. Так было и с Николаем Михайловичем. Его уволили «переводом» в такое место, куда ломилось большинство юристов и не могли попасть без протекции - в адвокатуру («Дистанция огромного размера»!) И вот теперь эти же обвинения в мой адрес и в адрес владыки помещены в газете.

С момента напечатания статьи началось на меня гонение с участием КГБ. Если в Петербурге перед упомянутым выше собранием – «товарищеским судом»- было объявлено по селектору, что меня будут разбирать за «распространение идеологически чуждой религиозной литературы», то здесь, в Иркутске, это обвинение переродилось в «распространение антисоветской (!) литературы». Надо заметить, что политические обвинения очень удобны в любых репрессиях. Здесь клеветники-обвинители убивают сразу двух зайцев: во-первых, восстанавливают против неугодных общественное мнение, во-вторых, затрудняют защиту, как в организационном отношении, так и в моральном: подавляют волю. Все эти приемы в КГБ разработаны и систематизированы, т.е. в КГБ - своя, специфичная криминалистика. Есть у этой системы и свой недостаток: шаблонность приемов, например, тандем Жаринов – военкомат. С этого момента Коростелёв стал давить на владыку, чтобы он меня перевел на периферию из Иркутска. Для того времени было характерно стремление власти меры по гонению на Церковь осуществлять руками архиереев. Но многие из последних умели вовремя распознать коварство безбожников. Одни епископы находили выход из положения дипломатическим путем, другие откровенно противостояли произволу, третьи соглашались с требованиями уполномоченных, четвертые сочетали дипломатию с противостоянием. К числу последних можно отнести и владыку Вениамина. На настаивания Коростелёва он отвечал, что без моего согласия никуда меня переводить не будет. На аргумент же уполномоченного, что я неблагонадёжный, что распространял нелегальную литературу, владыка отвечал, что доказательств того нет, что обвинение голословно. Когда же архиепископ Вениамин проявлял инициативу в мою защиту, то получал ответ: «Ну, а Вас-то что так беспокоит судьба Касаткина? Разве он Вам родственник?» Безбожников удивляло, что архиерей заступается за священника своей епархии! Такова их мораль! Я решил обжаловать подобную фабрикацию против меня на имя председателя КГБ, тогда Андропова. Ответ дан через Иркутское КГБ примерно в таком духе, что, дескать, органы КГБ никогда не ошибаются, и что я напрасно клевещу на сотрудников Ленинградского управления. Форма ответа, конечно, устная. Разговаривавший со мной сотрудник Горчаков, исходя из отрицательного содержания ответа, стал мне даже говорить, не стесняясь, что неправильные поступки имеют место не со стороны сотрудников КГБ, а со стороны духовенства, что пора бы знать не только свои права, но и обязанности. И даже замахнулся на большее: «Церковь всегда занимала патриотическую позицию». Выходит, моя позиция антипатриотическая. Здесь я его прервал и пояснил: «Я патриот в тысячу раз больший, чем Вы».

После ответа на мою жалобу Коростелёв возобновил домогательства к владыке по поводу моего перевода. В тот момент я стал анализировать ситуацию таким образом.

Там, где подключилось КГБ, своей цели (в данном случае – убрать меня из Иркутска) все равно добьются всеми правдами и неправдами. Способы различные: фабрикация уголовного дела, провокации, организация «несчастных случаев» или аварий, заказное убийство (меня или моего заступника – владыки Вениамина), перемещение владыки в другую епархию. Во всяком случае, ставить под удар владыку Вениамина я считал себя не в праве в моральном плане. И я дал согласие на перевод. Назначен я был в поселок Слюдянка, в 150 км на восток от Иркутска, в Никольский храм. Местность красивая: с одной стороны – озеро Байкал, с другой – горная тайга, из-за которой даже в жаркий день сверкают на солнце снежные вершины гор. И лишь одно огорчение: поселок этот - железнодорожный узел, и поэтому загрязнен угольной сажей. В Иркутске у меня была квартира, которую я выменял на ленинградскую комнату в коммуналке. Таким образом, мне пришлось ездить из Иркутска в Слюдянку. Часть времени я находился в Иркутске, а часть – в церковном доме в Слюдянке. Езды три часа.

В то время в приходах советские власти в старосты проводили своих людей и внушали им, что в церкви хозяева именно они, а священник – их наемник, работник. На этой почве нередко возникали конфликты, так как подобные узурпаторы в церкви по отношению к священникам держались надменными самодурами. А уполномоченные всегда поддерживали старосту против священника. При пьянице-старосте мне не стало житья и в Слюдянке. Я был вынужден отпроситься у владыки на другой приход, и был назначен в Черемхово, шахтерский город в 150 км на запад от Иркутска. Черемхово образовалось от слияния нескольких рабочих поселков. С возникновением вокруг него угольных разрезов (Храмцавский, Софроновский и другие) он превратился в известный Черемховский угольный бассейн. В результате угольная пыль не только висела в воздухе, но даже почва была ею пропитана. Вопреки названию города, в нем не только обонять, но и увидеть ветку черемухи практически было невозможно.

Через несколько месяцев моего служения в Черемхово на меня стала давить местная милиция с требованием прописки по месту служения. Квартира и прописка у меня были в Иркутске, и я ездил в Черемхово электричкой. Как известно каждому юристу, требование об изменении места жительства является противоправным. Здесь явно было действие «хвоста» с целью или убрать меня с прихода, или сфабриковать дело о нарушении паспортного режима. Я, конечно, мог бы обменять иркутскую квартиру на черемховскую. А если опять последует перевод? Можно, наконец, бросить иркутскую квартиру и жить в церковном доме в Черемхово, в котором не работала печь. Но в то же время остаться без своей квартиры было страшно. Сколько людей из-за этого осталось бомжами! Да и Черемховским властям со мной было бы легче справиться.

У Коростелёва уже появилось новое обвинение против меня: «Не ладит с властями». С властями я вообще не соприкасался, они сами интенсивно искали, чем бы мне навредить. В общем, велась против меня ожесточенная травля. Помнится, когда я переводился из Крестовской церкви в Слюдянку, на ходатайство старосты о моем оставлении в церкви Коростелёв ответил: «Нельзя! Неблагонадёжный!» На аналогичную просьбу моего пожилого сослуживца он ответил: «Если бы этим вопросом занимался я один, то я нашёл бы способ удовлетворить Вашу просьбу, но поскольку я не один занимаюсь этим, то ничем помочь не могу».

А теперь в Черемхово я оказался в безвыходном положении. В это время в Иркутск прибыл новый архиерей. Владыка Вениамин был переведен в Чебоксары. В Иркутске он пробыл 14 лет. Многие оплакивали его отъезд. Но и в Чебоксарах его сильно полюбила паства. Там он ныне похоронен в кафедральном соборе. Новый архиерей был покладистый с властями, контактировал с Отделом Внешних Сношений Патриархии и мог многое, чего не могли другие. В безвыходном положении я обратился к нему с прошением перевести меня в Иркутск. Авось сможет! В тот момент я знал, что в Иркутске есть вакансии. Вопрос не терпел! Но ответа все нет и нет. Прошла неделя, две, три, месяц. Наконец, пришел ответ, что в Иркутске свободных вакансий нет. Конечно, за месяц можно успеть их заполнить и дать такой ответ. Проще и честнее было ответить: «Я не имею возможности Вам помочь». И я бы понял и не имел бы никаких претензий. Когда же я по этому вопросу встретился лично с архиереем, он мне стал говорить, что отнять квартиру у меня в Иркутске (а такую угрозу искусственно создавали!) не имеют права. Но как права соблюдаются в отношении духовенства, в то время было общеизвестно. Поэтому я возразил: «Здесь, Владыка, сильный произвол, поэтому могут». Ответ архиерея прозвучал так: «Ну, те или иные элементы произвола могут быть и на западе, но зачем же об этом говорить здесь, где Вы живете, где Вас содержат. Это с Вашей стороны – гордыня. Вы, вообще, говорите много лишнего». В дальнейшем нравоучении были вставлены обвинения Коростелёва и КГБ. И в заключение: «Правильно делает советская власть, что Вас преследует. Не занимайтесь политикой!» Я понял, что с таким архиереем мне не служить вообще. Может показаться, что я эти подробности описываю, затаив личную обиду. Но дело не только во мне. Через год этому владыке удалось выбраться из тяготящего его Иркутска. В новой его епархии был тоже священнослужитель, неугодный властям. Человек он был безукоризненный, и придраться было не к чему. На помощь властям и их «органам» пришел владыка. Однажды этот священнослужитель под вечер зашел к своему другу, священнику. С полчаса они пообщались, и он возвратился домой. Возвратился пешком, а ходьбы было минут 15. По дороге надо было перейти мостик через речку. Речка разделяла две разные области, и, следовательно, две епархии. Об этом визите узнал владыка и быстро сориентировался в поиске обвинения в каноническом нарушении. Дело в том, что по церковным канонам, без согласия правящего епископа, священник не имеет права покидать епархию (церковную область). И вот посещение друга священника было истолковано как самовольная отлучка из епархии (на целых полчаса!) Ай да владыка! Как выручил «органы», у которых не хватало фантазии на обвинение. Священнослужитель был запрещен в священнослужении.

Сейчас этот владыка сделал большую карьеру. Он назначен в престижную епархию. Священнослужителям и мирянам он говорит, что в советское время он постоянно противостоял коммунистам, за что был сослан в Иркутск. Хороша ссылка, всего на один год! И плохо, когда иерарх, назначенный Синодом, смотрит на место своего служения, свою епархию, как на ссылку. А теперь набивает авторитет на мнимом противостоянии коммунистам! Приспособленец!

Ну, а во время его пребывания в Иркутске я оказался в заштате.

Итак, осенью 1973 года я уже в церкви не служу. Другого занятия нет. Это опасно тем, что через два месяца безработицы милиция имела право против безработного возбудить уголовное дело. Да и существовать на что-то надо! Я, наконец, вспомнил, что у меня где-то за шкафом валяется диплом юриста, который ранее так хотели отобрать у меня!

Восемь месяцев я не мог устроиться на работу, а затем устроился на самую неблагодарную юридическую должность – юрисконсультом. Работал в различных организациях. Первая из них находилась в деревянном бараке около Крестовоздвиженской церкви, в которой я служил ранее. Помню, Коростелёв, когда мотивировал свой протест против моего там служения, говорил: «Он, будучи в церкви, может рассказать иностранцам о себе, извратив факты». А, работая рядом с церковью, разве не могу рассказать о произволе по отношению ко мне? Типичная коммунистическая «логика»! Чиновный негодяй понимал, что рано или поздно может пойти речь о том, что его действия были неправильными и аморальными.

На государственной работе я столкнулся со всеми уродствами советской власти. До моего священства было не так. Это был самый период Брежневского маразма. Телефонное право, уродливое вмешательство морально разложившихся инструкторов обкома и райкома, ежегодные поездки в колхоз, травля честных людей, талоны на продукты и очереди за ними, насильственный выгон в мороз на демонстрации для выражения несуществующего восторга советской властью и многое другое – вот весьма неполный перечень этих уродств. Надо сказать, что до моего священства последнего из них, демонстрации, легко можно было избежать. С момента так называемого «разоблачения культа личности Сталина» (1956г.) как в учебных заведениях, так и по месту работы выходы на демонстрацию были, действительно, добровольными. Пользуясь этим, я ни на одной демонстрации не был. Теперь же от них приходилось отбиваться со скандалом. Один год я решил было сменить деятельность юриста на преподавательскую. Тогда во многих учреждениях преподавалось советское право. В этой сфере я столкнулся с новым для меня явлением. В советских учебных заведениях вопрос всегда ставился таким образом, чтобы у преподавателей отобрать все свободное время за счёт совершенствования учебного процесса. Чтобы не только не задумывались о смысле жизни, но и вообще не думали самостоятельно, а только руководствовались бы партийными инструкциями. Каждый преподаватель обязан был кроме основной работы выполнять ту или иную «общественную работу». Работу бесплатную, неблагодарную, временеёмкую и, главное, никому не нужную, для «галочки». Надо было делать какие-то дурацкие доклады, вести классное руководство, выгонять учащихся на уборку улицы, требовать с них сооружения разных стендов, проходить политучёбу, т.е. изучать трафаретный набор коммунистической догматики, а также посещать доклады в райкоме КПСС и выполнять отдельные профсоюзные поручения. И всё это навязывалось с какой-то безнравственностью, бесчеловечностью и наглостью. А когда подходило время демонстрации, то обо мне, как о человеке новом в учебном заведении, ставился вопрос о том, чтобы мне нести знамя. Отбиваться от этого требовало много нервов. Ещё этого вдобавок ко всему прочему мне не хватало! Что бы сказали церковные люди, увидев меня, несущего красное знамя?! Еле дождавшись конца учебного года, я ушел из учебного комбината ЦСУ снова на работу юрисконсультом.

В 1983 году я сделал попытку восстановиться в служении в церкви. Архиепископ Ювеналий, четвертый архиерей после владыки Вениамина, назначил было меня в мой первый приход в Улан-Удэ. Но там со времени моего прежнего служения уже сменился уполномоченный. Новый меня не зарегистрировал. При прежнем мне можно было там служить, а при этом нельзя. Вот такой был произвол! Когда Владыка Ювеналий попытался назначить меня в Иркутск, уполномоченный Коростелёв обомлел. Как же так? Он, Коростелёв, отчитался перед Советом по делам религии в Москве, что в результате его деятельности священник Касаткин уже не служит, а работает на государственной работе! И вдруг на тебе! Прётся назад! Никаких! Не зарегистрирую! Что за наглость! По ограниченности Коростелёва в разговоре с владыкой у него даже вырвался в мой адрес упрек: «С его стороны это нечестно!» Стремиться служить Богу – нечестно?

Пришлось возвратиться на государственную работу. Работая юристом, я теперь приобрел возможность иногда в воскресные дни принимать участие в богослужении на архиерейской службе. Позднее я решил обжаловать в правительство упомянутые отказы в служении. В то время подобные жалобы пересылались тем, на кого жаловались, хотя по закону даже того времени это запрещалось. Ответ мне пришел из Иркутского облисполкома за подписью зам. председателя Пынько. Он гласил: «В нашей епархии свободных мест нет». И это помимо архиерея! Вот как выполнялся принцип отделения Церкви от государства! Об аморальности такого ответа говорить не приходится. Но ведь подписавший его Пынько – потомственный педагог! Вот откуда в России шло разрушение нравственности. Через некоторое, правда, время к архиепископу пришел Коростелёв ознакомить владыку с ответом, данным в мой адрес: «Вот такой ответ мы дали на жалобу Касаткина». Этим Коростелёв подписал себе вечный приговор: через 8 дней он умер.

Работая юристом, я подрабатывал преподаванием советского права в различных учебных заведениях. Читая этот предмет в одном из иркутских институтов, я как преподаватель проходил по кафедре экономики. Зав. кафедрой, кандидат экономических наук, доцент делился иногда со мной интересными мыслями. Еще тогда, в 70-ых годах, он говорил, что где-то к 1990 году или чуть позже нас ждет экономический и финансовый крах.

Разваливалась не только экономика, но и нравственность, что, думаю, мне удалось проиллюстрировать выше приведёнными примерами из части моей биографии.

В 1985 году в Иркутске был архиереем архиепископ Хризостом, бывший сотрудник Отдела Внешних Церковных Сношений Московской Патриархии, и, следовательно, дипломат. При нём мне удалось восстановиться в служении в Церкви. Через 3 года после этого мне удалось перевестись в Крестовоздвиженскую церковь, на свое прежнее место, где я служу и ныне. Если при назначении сюда я еще регистрировался у нового уполномоченного, то теперь это не требуется. Сейчас нет ни уполномоченных, ни КГБ.

Протоиерей Евгений Касаткин
из книги "Мой путь к священству"